b_l_o_g wrote in kuraynik

Category:

Цитируется беседа глистообразного раскольника со стажем с раскольником юным и в меру упитанным ...


Эта беседа была опубликована аж 30 декабря 2020 на радио «Свобода»  (всё в кавычках))) , но сам Кураев сделал предметом внимания эту беседу  только месяц спустя. Цитируется  беседа раскольника со стажем с раскольником юным....
Андрей Кураев – один из самых известных миссионеров Русской православной церкви. Он регулярно собирал большие залы на проповеди, выступал на рок-концертах, телевидении и одним из первых в церкви пришел в интернет. Он был референтом патриарха Алексия II и одним из ближайших сподвижников митрополита Кирилла (Гундяева) перед избранием того предстоятелем РПЦ в 2009 году.
В последние годы Андрей Кураев активно критиковал церковные структуры и патриарха, обвиняя церковь в отдалении от прихожан, бюрократичности и косности. Незадолго до решения церковного суда в Сети появилась петиция, обращенная к священноначалию РПЦ, с призывом лишить Кураева сана диакона.

Андрей Кураев ответил на вопросы Радио Свобода.

Яков Кротов: – Вы ждали подобного поворота событий?
– Я не мальчик, поэтому имею представление о том, что бывает, если теленок начинает бодаться с быком.

– 30 лет вы – одна из самых активно действующих и проповедующих фигур в русском православии. Изменилась церковная структура, изменились ваши взгляды. В чем причина того, что дело дошло до такого конфликта?
– Пока мне кажется, что причина как раз в том, что я не изменился. Я слишком дитя своего времени, своего социокультурного круга, и поэтому гуманистические идеалы московской интеллигенции позднебрежневских лет мне очень важны. Для меня религия вообще – это, с одной стороны, то, что не может быть навязано по определению, дар Христа, и во-вторых, то, что помогает очеловечиваться. Религия – это то, что помогает сохранить человечность в бесчеловечных условиях

– От какого времени отсчитываете начало своего конфликта с руководством Московской патриархии, может быть, так лучше сказать, или все-таки с церковью? На ваш взгляд, это конфликт шире или ýже, чем конфликт с руководством церкви, отдельными персоналиями?
– Сама по себе наша неконгруэнтность, скажем так, была видна изначально. В советские времена объясняли все недостатки пережитками царского режима. А потом, в 90-е годы, объясняли все негладкости церконого быта объясняли пережитками советского прошлого. У меня тоже был период, когда я надеялся: ничего, придут в церковь люди, пережившие Достоевского, Бердяева, митрополита Антония Сурожского, как-то церковь расправит свои крыла, отдышится, сбросит гэбистский баласт, и заживем. А пока надо просто потерпеть. Как говорил отец Виталий Боровой, мы навоз, мы говно, вот наше поколение умрет, зато вырастет новое свободное племя христиан. Такие надежды были и у меня.
И я точно помню день, когда я понял, что на патриарха Кирилла у меня надежд уже нет никаких. Это был майский день 2009 года, когда прошла первая встреча новоизбранного патриарха с московской молодежью на стадионе "Измайловский". Я туда пошел, мне было интересно послушать, как он будет общаться с молодежью, поучиться, может быть, даже у него. Но оказалось, что никакого общения нет. Все вопросы задают заранее расписанные лица, зачитывают по бумажкам, это не диалог. Тогда мои надежды на то, что при патриархе Кирилле что-то произойдет доброе с церковью в миссионерском смысле, они погасли. Я еще в середине нулевых годов говорил, что у нашей страны и церкви есть только 10 лет на то, чтобы влюбить молодежь в православие. Без этого демографическая ситуация станет такой, что на наших землях будет какая-то совсем другая страна, с другой идентичностью, но никак не православная Русь. И раз кирилловское правление не дает надежд на спасение «вкупе», значит, надо просто дожить свою частную маленькую жизнь.

– Вы упомянули отца Виталия Борового, я для наших читателей поясню, что это был священник, много лет работавший в отделе внешних церковных сношений, в начале 60-х представитель Русской церкви на Втором Ватиканском соборе, много лет служивший в Елоховском соборе как настоятель и духовный отец, наставник очень многих сегодняшних активных православных проповедников. Он дожил почти до ста лет, но настроен был в последние годы жизни, как вы отметили, довольно пессимистично. Но его пессимизм, как вы его процитировали, что мы – навоз, это ведь довольно оптимистический пессимизм. Почему вы даете только 10 лет? Церковь существует веками, и мы не знаем, когда Господь придет и поставит всех на свои места. Что должно так радикально ухудшиться, чтобы потерять надежду?
– Это очень просто – изменится демографическая ситуация в стране, я это имею в виду, только это, не апокалипсис. Изменится ситуация прежде всего из-за миграции. Я понимаю, что это проблема и западных обществ, и России.

– Сегодня в новостях сообщали, что в Италии в двухстах, кажется, муниципалитетах за год не появилось ни одного новорожденного. В России, наверное, ситуация получше, но ненамного. Но во Христе нет ни иудея, ни эллина, и мы живем в мире, где перемешиваются этнические, национальные составляющие. Вы совсем пессимистически смотрите на возможность того, что мигранты, приезжие станут православными? Почему?
– По закону больших чисел, кто-то из них станет. В более или менее открытом, мультикультурном обществе постоянно происходят переходы, и какой-нибудь русский петербуржец становится буддистом. И даже целое русское село может принять иудаизм или стать молоканами. Но есть и обратное, когда вдруг китаец или кореец принимает православие. Но это все разовые решения, это не есть что-то всерьез определяющее исторические тренды. А если всерьез говорить, то церковь достаточно старый организм, и боюсь, что она уже не очень в состоянии переваривать новые культуры и «языки». В конце концов, если церковь не смогла меня переварить, то как она переварит миллион китайцев?

– Вас как раз в этой ситуации, так и хочется сказать, переварили и извергли, трагическая ситуация.
– Я имею в виду – меня не удалось необратимо воцерковить. Не удалось переформатировать мое мышление, эмоции, язык. Я честно пробовал ходить в ногу. И ужаснулся достигаемому результату.

– Вы начинали, во всяком случае активно, уже после учебы как референт патриарха Алексия II (Ридигера). На ваш взгляд, это сопоставимые фигуры? Или понтификат патриарха Кирилла значительно хуже в каких-то параметрах, чем предыдущий?
– Нет, в смысле административном он, конечно, гораздо лучше. Патриарх Алексий, кажется, так и не понял, зачем он стал патриархом. Он для себя это не понял, у него не было какой-то стратегической цели. Это был милый церковный Брежнев, который и сам живет, и другим не мешает. Как у Брежнева не было серьезной программы модернизации страны, ведения ее, («как завелось - так пусть и будет»), так и у Алексия ее не было. Отсюда, кстати говоря, и множество его поездок в епархии, которым все радовались. Но просто я видел и понимал, что для патриарха Алексия эти поездки – это бегство от московских документов, звонков и встреч, от необходимости ежедневно принимать множество решений. Его в этом смысле тяготила власть. Кроме того, он пребывал в состоянии, я бы сказал, хорошей растерянности в те годы, когда я с ним работал, и поэтому он был открыт к выслушиванию разных точек зрения. И по-человечески было, конечно, гораздо более приятно и интересно с ним работать. Кирилл всю свою жизнь готовился стать патриархом. Сначала он готовился стать "кардиналом" при патриархе по имени Никодим (Ротов), а потом уже и сам лично. Поэтому у него, конечно, какая-то программа была, и по-человечески за него обидно, что, став патриархом, он спустил ее в унитаз. Потому что я не сомневаюсь, что и у митрополита Никодима, и у его юного падавана Кирилла была программа реформ не административного характера, а более серьезного. Но политическая ситуация в стране и в той церкви, какой она стала во время понтификата Кирилла, показала, что никаких серьезных перемен быть не может.

– Упомянутый митрополит Никодим вызывал большую неприязнь среди православного духовенства за симпатии к католичеству. Но один из православных публицистов заметил, что это были симпатии не к католичеству как догматике и истории, а к католичеству как жесткой вертикали власти. И в этом смысле можно предположить, что, если бы он не умер преждевременно – на приеме у папы римского от инфаркта, то он бы строил вертикаль власти наодобие той, которую строят в современной России. На ваш взгляд, это неизбежно для Русской православной церкви – формировать вертикаль власти? Или в церкви, в принципе, возможно то, что в Украине называют "народоправство", более демократичная модель, как в Американской православной церкви, например?
– О Никодиме несколько слов. Да, есть некие дурные черты его наследия. Первое – то, что Вы отметили: упоение властью, влюбленность во власть, зависть к Ватикану. Ему казалось, что Ватикан это вертикаль власти, и именно в это Никодим был влюблен. Это понятно: после униженной тогда церкви в России вдруг увидеть площадь Святого Петра, наполненную народом. А вторая вещь – это то, что он своим ученикам всегда завещал: исполняй все капризы и пожелания светских властей, мы их все равно переиграем.
Но была у Никодима еще черта, которой, я бы сказал, нет у его ученика. Никодим вошел в церковную жизнь, когда еще доживало свой век поколение архиереев царских времен, людей с более или менее добротным академическим образованием. У Никодима этого не было, он уже советский крестьянский парень, поэтому у архиереев поколения Никодима, я это видел, было уважительное, благоговейное отношение к интеллигенции, к образованным людям. Если это были миряне, они им тайно помогали, бывало, тот же митрополит Питирим, скажем. И Никодим тоже это делал. Если это были какие-то священники, то старались их тоже как-то защитить, приблизить и прочее. А Кирилл сам себя считает с усам. У него этой никодимовской черты – благоговения к книжникам – нет, он ее не унаследовал. Он считает себя самодостаточным, и это не никодимовская черта.

– Тем не менее, сегодня Общецерковная аспирантура – это сотни людей, защищающих диссертации, пишущих книги, у которых огромные тиражи. То есть количество православной, самой разнообразной, академической и популярной литературы сегодня сопоставимо с количеством марксистско-ленинской литературы при Брежневе, которого вы упомянули. Так, может быть, тут не вопрос личных взглядов одного патриарха, а все-таки создается церковная среда, которая бурлит, кипит и интеллектуально мыслит?
– То, что среда такая создается, это несомненно. Но это нечто, что не зависит от патриархов, их личностей, их политики. Кстати, вчера же произошло еще одно такое печальное событие – Андрей Шишков, преподаватель как раз упомянутой вами Общецерковной аспирантуры, был уведомлен о том, что в его услугах больше не нуждаются. Это либеральный богослов, и сначала его из Академии выгнали, а теперь еще из аспирантуры. По всем направлениям идет стандартизация системы церковного образования. Тем не менее, независимо от этого объективно, конечно же, растет круг людей, которым интересно думать и рефлексировать над своей верой, и это само по себе будет менять атмосферу церковной жизни. Но вместо того чтобы учесть этот фактор и его по-доброму использовать, патриархия решила с ним конфликтовать. Это может дать временный эффект, но обернется пустыми семинариями, кризисом призваний, обернется тем, что та самая церковная интеллигенция будет расцерковляться, и уж точно она не будет ощущать своим долгом апологию церковной системы. И вот это уже чувствуется.

– За последний год как минимум двое ярких священников ярко ушли – петербургский священник Анциферов и московский Федор Людоговский, который одновременно работал в Институте славяноведения. Отец Федор уехал за рубеж. Оба при этом не объявили, что снимают сан, но сказали, что прекращают как бы служить церкви. И оба, что любопытно, подались, и сами об этом сказали, на ниву психотерапии. У вас таких перспектив нет? Многие расцерковляются и говорят: "Я не хочу, чтобы ко мне относились с почтением, потому что я священник, я хочу, чтобы меня любили и ценили такого, каков я есть, без моего сана". У вас есть такое стремление?
– Нет. Я же довольно сознательно отказался и от священства, такая возможность была, и патриархом Пименом еще были подписаны документы о том, что я в священники рукополагаюсь, а я решил застрять в дьяконах. И одна из причин – это то, что я боюсь вторгаться в жизни других людей. Я не чувствую в себе сил и полномочий копаться в их душе и что-то там исправлять. И поскольку я не был священником, соответственно, у меня нет и пастырского опыта и не с чем идти в психотерпевты. Хотя, говорят, под аудиозаписи моих лекций хорошо засыпать.

– Но, тем не менее, у вас есть огромный опыт писательский, и это работа не на микроуровне, не на уровне психологии одного человека, но это работа пастырская и даже архипастырская, на уровне сотен тысяч людей, которые вас читают, слушают и смотрят, их огромное количество. В этом смысле вы намерены что-то изменить? Больше выступать с лекциями, меньше, уйти в затвор?
– Мои тексты – это нечто, скажем так, дистанционное по отношению к человеку, что оставляет за ним право выбора своей собственной реакции на этот текст. Это не отношения врача и пациента, то есть они не предполагают такого рода жесткую иерархию. Буду ли впредь я читать лекции зависит не от меня. Я бы с радостью изредка какие-то лекции читал… Не в порядке просветительского энтузиазма, этого уже нет, а просто для интеллектуальной гигиены. Человеку нужны живые глаза, уши, живая реакция людей, не только в интернете, но и в прямом общении. Поэтому я не отказываюсь, если появляется возможность прочитать лекцию, понятно, что уже, наверное, не на церковной площадке. Что касается написания книг, да, такие планы есть. Буквально на прошлой неделе я сдал в издательство книжечку, она не совсем новая, но переработанная и дополненная на дорогую для меня тему миссиологии. И в этом направлении я надеюсь продолжать работать.

– А вы будете представляться как дьякон, протодьякон? Или будете как бы… исполнять решение суда?
– Не знаю. С одной стороны, конечно, дьякон Андрей Кураев (протодьяконом я никогда не представлялся), но дьякон Андрей Кураев – это, что называется, "торговая марка". И я, опять же, еще сана не лишен, эта минута еще не настала. Я думаю, что если идет речь о переиздании книг, там, я думаю, это останется. Тексты писались мною в дьяконском состоянии, и, я думаю, так же и будут подписываться.

– Вы упомянули о необходимости живого общения, живых глаз, человеческого тепла. Сейчас, во время карантина, все это звучит особенно болезненно, потому что удовлетворить эту потребность есть мало возможностей. Вы будете скучать по богослужению, в котором вы были действующее лицо? Потому что те люди, которые сейчас расцерковляются за последние годы, которых я упомянул, в той или иной степени говорят… вот совсем свежая запись Ильи Забежинского, был такой известный православный предприниматель на севере России, бизнес, к сожалению, не пошел, и сейчас он с некоторым отчаянием пишет, что ковид показал, что можно не ходить в церковь, не причащаться, достаточно по Зуму послушать, по телефону исповедаться, и все. Вы бы согласились с тем, что церковь, в принципе, должна отмереть и занять место где-то рядом с онлайн-прессой?
– Поскольку я уже 8 месяцев лишен возможности участвовать в богослужениях из-за запрета, конечно, тоска по службе есть. И я думаю, что это ощущение будет нарастать. Что касается перемен, которые в церковное сознание внес карантин, это серьезно, и это, заставляет многих людей задуматься о том, что такое богослужение в моей жизни, мои личные потребности в нем, зачем я хожу в храм. Но я думаю, что для многих, скорее, это будет в пользу их воцерковления. Раз ими осознан дефицит общения, раз люди поняли, что хождение в храм – это не некая обязательная и всегда доступная опция, то многие станут этой возможностью еще больше дорожить.

– Вы упомянули в начале нашей беседы идеалы московской, я бы сказал, российской, русской интеллигенции 1970–80-х годов, но она ведь была разная. Неслучайно Сергей Аверинцев любил цитировать слова отца Николая Голубцова, известного тем, что он крестил дочь Сталина, и за это КГБ довело его до преждевременной смерти от разрыва сердца, о том, что интеллигенция – это сословие, с которым священнику нужно мучиться, критичное, недоверчивое, мало дисциплинированное, потому что быть интеллигентом означает прежде всего комплекс Гамлета: во всем сомневаться. Была интеллигенция, которая ориентировалась на Запад, была интеллигенция, которая любила евразийцев, интеллигенция проправительственная и интеллигенция скорее демократичная. Как вы ориентированы на этом пространстве? Вы интеллигент, но у вас дрейф был, вы меняли какие-то свои концепции, свои позиции? Вы на сегодняшний день где?
– Интеллигенция, конечно, никогда не будет единомысленной. Но для церкви очень важно, чтобы хотя бы какая-то часть интеллигенции считала бы своим человеческим (не церковным, а именно человеческим) долгом объяснять мир и самих себя с позиций христианства. Ну вот славянофилы в XIX веке – это не жандармы, не профессора на государственном или церковном содержании, это волонтеры, которые не получают денег в церковной кассе, и при этом рассказывают о том, как они понимают православие, вызывая усмешки и косые взгляды со стороны церковной иерархии. Такая группа нужна и для самой церкви и для интеллигенции. Люди типа Честертона, Льюиса и Толкиена в Англии, Мунье и Марселя во Франции… Это "пиджачники", которые составили славу христианства и европейской культуры ХХ века. Что касается моих перемен… Скажу так: я терпеть не могу слушать лекции дьякона Андрея Кураева и читать его тексты 90-х годов.

– Это знакомое чувство: всегда кажется, что надо было бы лучше. Но можно тогда чуть переформулировать, такой микротест. Вот свобода совести, был закон 1991 года, потом были поправки и закон 1997-го, и наконец, три года назад так называемый пакет Яровой, который обернулся массовой посадкой Свидетелей Иеговы. И вы много писали о Свидетелях Иеговы как миссионер, критикуя их, анализируя их. Сейчас каково ваше отношение к тому, что с ними делают? И предложили бы вы изменить законодательство? Насколько вы сейчас видите пределы свободы совести?
– Знаете, моя позиция в этом вопросе как раз не изменилась. Я и в 90-е годы говорил, что мое любимое блюдо – это мелко шинкованный сектант, что я никогда не откажу себе в удовольствии поругаться с сектантом… Но при одном условии: если государство не будет подслушивать нашу дискуссию и не будет принимать никаких административно-полицейских мер по ее итогам. То есть я разрешаю себе критиковать чужую веру только при условии, что у моего оппонента есть аналогичное право в адрес мой лично и моей веры, если его уста не затыкаются полицейским кляпом. Когда-то Владимир Соловьев говорил, что самое бесправное сословие в Российской империи – это православное духовенство. Потому что у него государственно-полицейский статус, и поэтому оно лишено права на свободную полемику: никто не решается с ним открыто спорить, а значит, и они лишены права всерьез объяснить свою веру. Вот мне бы не хотелось повторения такой ситуации. Поэтому, как только начались аресты Свидетелей Иеговы, тут же я начал публично выступать в их защиту. Кстати, я не могу нигде добиться: на основании каких именно текстов, цитат, выражений Свидетели Иеговы объявлены экстремистами, угрожающими обществу? Нет нигде этих цитат. Точно так же и в суде со мной – ни одной моей цитаты не было приведено, чем я хулил церковь, как я оказался "турецким шпионом".

– Ну, вы в хорошей компании, потому что преподобный Максим Грек был посажен на 25 лет, кажется, именно как агент турецкого султана. Возвращаясь к тому, что вы говорили чуть раньше. Впереди Рождество, которое сейчас празднует уже, наверное, все-таки уже меньшинство, и не очень значительное. Маленький младенец на охапке сена. Вы боитесь, что культура, демографические взрывы, подвижки, что они этого маленького младенца задавят? Или вы все-таки думаете, что он сильнее? В общем, это риторический вопрос, и наверное, вы думаете, что Господь сильнее, а на чем ваша вера основывается?
– Нет, вы знаете, здесь ровно та же ситуация, что и с вопросом о том, можно ли заразиться в храме или во время путешествия. Христос не обещал выступать в качестве санитайзера. Да, он может творить чудо и защитить от угрозы, от ядовитой змеи. Но вот гарантии, что всегда христиане могут залезать на любой телеграфный столб, хвататься за любые провода, дергать за хвост любую змею, и с ними ничего не произойдет – такой гарантии нет. То же самое, если говорить и о встречах с другими культурами – может быть чудо, и другая культура сможет быть воцерковлена. Может, будет, а, может, не будет. Но есть одно важное ограничение. За исключением греко-римской культуры, пожалуй, ни одна другая культура народов мира не была христианизирована, если она к моменту встречи с миссионерами уже имела свою письменность. Исключением можно считать население Египта, но египтяне сами к тому времени уже не могли читать свои иероглифы, так как были эллинизированы. Есть некоторые сведения о том, что, кажется, у грузин была своя письменность до христианизации, и всё. А дальше миссионеры или создавали азбуку для язычников, как Кирилла и Мефодия, или же они просто уничтожали эту культуры, как произошло с государствами Мезоамерики. Или же народ, верный своим письменным заветам, отворачивался от христианства. Как, например, еврейский народ: у еврейского народа была своя письменность, своя культура, историческая память, и еврейский народ так и сохранился. Часть его, конечно, христианизировалась, но сохранился и собственный иудейский мейнстрим.

– Тем не менее, я так понимаю, что в Египте копты есть.
– Египтяне ко времени христианизации утратили свою письменность. Есть очень интересный рассказ Руфина, историка начала V века. Он рассказывает, как именно египтяне приняли христианство. А Египет удивительно быстро принял христианство, без протестов, и даже стал родиной монашества. И появился такой апокриф, конечно, это сказка, но очень интересная, почему они приняли христианство так быстро. Потому что было землетрясение, посыпалась посуда в домах, полки упали на пол… Египтяне же в это время использовали фаллический символ, очень любимый современными туристами петлеобразный крест (анх). Они его понимали тогда как некий оберег и вешали над дверной притолокой. И во время этого землетрясения, говорит Руфин, все другие амулеты упали, и только этот остался невредим. И даже жрецы восприняли это как знак того, что крест и есть знак истинной мощи и победы, и поэтому жрецы сказали: идем и принимаем христианство. Это исторический миф, но тем не менее.

– Но звучит очаровательно. С наступающим Рождеством Христовым! И дай Бог, чтобы ваше потрясение вы пережили, как египтяне, став ближе ко Христу.

https://www.svoboda.org/a/31027194.html?fbclid=IwAR1mYW1q2YlbT7clPEeDvlveAwzc_VdLr0iuebEgW7YrxAXL88-6zl-lu30

https://www.svoboda.org/a/31027194.html (сам Кураев сделал предметом внимания эту беседу  только месяц спустя https://diak-kuraev.livejournal.com/3229230.html — вот по той ссыле)

promo kuraynik september 18, 2019 19:27 14
Buy for 90 tokens
...может быть это аналогично его педофилии с педерастией или его гомофобии с гомосексуализмом? В том смысле что он стремится и от себя самого скрыть правду, и стремится обмануть других, когда работает по легитимации педерастии, усердствует по легализации пороков и выведение их в поле публичного…

Error

default userpic

Your reply will be screened

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.